КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Англ. cultural unconscious. Одной из первых и достаточно реши­тельных попыток десексуализации и дебиологизации биологиче­ского личного безотчетногоФрейда была концепция &&коллективного безотчетного швейцарского ученогоКар­ла Густава Юнга; при всем этом «коллективность» этого бессозна­тельного понималась им так обширно, что это отдало основание ученым, работавшим позже в этой области, найти данное явление быстрее как КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ культурное безотчетное.

В свое время юнгианское осознание «коллективного бессозна­тельного» как остатков доисторического познания, которое совре­менный человек сохраняет в виде легенд и архетипов, оказало ог­ромное воздействие на общую культурологическую идея и даже на художественную практику: довольно будет вспомнить такие имена, как Томас Манн и Герман КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ Гессе. Эта теория укрепила ин­терес к мифу, мифологии и порождаемым ею нескончаемым образам, к которым питала такое неизбывное пристрастие художественная литература, ну и все искусство XX столетия.


[125]

Пик воздействия юнгианских мифологем пришелся на 60-е годы. Потом, в 70-80-е годы энтузиазм к данной трактовке коллективного безотчетного значительно, слабеет, неофрейдистские кон КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ­цепции очевидно перехватывают инициативу.

Но само понятие коллективного безотчетного вошло в обиход различных сфер гуманитарного познания и стало насыщаться новыми представлениями и данными, не настолько подчеркнуто гипо­тетическими, как это было в случае Юнга. Социология, антропо­логия, история — сначала «история ментальностей», лин­гвистика, семиотика, философия, культурология, литературоведе­ние — все она КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ занесли собственный вклад в создание особенного проблемного поля, которое получало заглавие культурного безотчетного. Конкретно на 80-е и 90-е годы приходится расцвет, прячем в различных науках, так именуемых «культурных исследований». Са­мо возникновение этого исследовательского поля было обосновано воздействием многих причин: и французской «Школой анна­лов», и теориями постструктурализма Мишеля КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ Фуко и Жака Дерриды, мыслями лингвопсихоанализа Жана Лакана и уже по­стмодернистских теорий Лиотара, Бодрийара и многих других. С одной стороны, предметом анализа стало воздействие на мышле­ние и поведение людей так именуемых «культурных прак­тик», их семиотических систем и общественно-духовных институ­тов, обеспечивающих функционирование этих практик КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ в обществе;

с другой стороны, огромное внимание стало уделяться бессозна­тельным структурам ежедневной жизни (&&повседнев).

Очевидно, ни культурные практики, что бы под ними не под­разумевать, ни тем паче юное, только становящееся учение о повседневе не могут исчерпать всего потенциального содержания коллективного безотчетного — очень многозначного и очень различного явления, тесновато КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ связанного с проблематикой соци­альной антропологии, которая только последние 20-30 лет перебежала от исследования обществ, условно именуемых первобытными, к со­временному обществу, оказавшемуся при не далеком рассмотре­нии настолько же непонятным, если только менее одичавшим, чем какое-нибудь племя мирных каннибалов амазонских тропических зарослей.

Более значимая страничка КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ в исследовании культурного бес­сознательного связана с именованиемМишеля Фуко. Главной целью его исследовательских работ было выявление &&исторического бессозна­тельного разных эпох начиная с Возрождения и по XX век включительно (также &&эпистема,&&дискурсивные практики).Другая разновидность учения о культурном безотчетном — концепция «социального бессознательного»Э. Фромма,


[126]

для которого «бессознательное — это весь человек минус КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ та его часть, которая сформирована его публичной средой». Для социологизированной неофрейдистской концепции Эриха Фромма соц безотчетное представляет собой «вытесненные сферы, характерные большинству членов общества» и содержа­щие все то, что данное «общество не может позволить своим чле­нам довести до сознания» (цит. по: Овчаренко:1988, с. 77).

Если попробовать дать в самом КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ общем виде дефиницию куль­турного безотчетного, то его можно найти как все те элементы вещественной и духовной культуры, семейных и общест­венных отношений, поведенческих и мыслительных стереотипов, которые не осознаются бытовым сознанием &&повседнева в фило­софском смысле этого термина и, по определению Лапланша и Понталиса (Laplanche, Pontalis:1980), не находятся КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ «в актуаль­ном поле сознания».

В сферу культурного безотчетного входят «обычаи», «нравы», «конвенции», «традиции», социально-духовные инсти­туты. Все эти явления могут получать и оптимальные разъяснения — оправдания собственного существования, быть даже легитимирован­ными в рамках принятого законодательства, но в главном они пребывают в королевстве не подлежащей дискуссии подразумеваемости КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, если не вообщем табуированной подспудности, входящей в систему неявной культуры; «это не столько те познания и взоры, которые правильно усвоены личностью в процессе воспитания, образования и т. п. ... , сколько те, которые безотчетно асси­милируются человеком уже в силу самой его погруженности в оп­ределенный культурный мир, выступая КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ как ... невысказанный кон­текст этой культуры» (Косиков:1998, с. 36).

Для правильного осознания концепта культурного бессозна­тельного нужно учесть два момента. Во-1-х, совер­шенно естественно, что говоря о безотчетном, тем паче куль­турном, мы все таки делаем акцент на сфере сознания, т. е. невольно замыкаемся на дилеммах бытования мыслях, так как сначала интересуемся КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ тем, какие идеи попадают либо не попадают в сферу безотчетного. Во-2-х, следует подразумевать, что культурное безотчетное, будучи плотно сплетено с миром мыслях, очень многолико, многообразно, гетерогенно и существует на различных уровнях бытования культуры, — при этом на уровнях, не образующих иерархически упорядоченное целое; другими словами, культурное КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ безотчетное — это не та пирамида обычно по­нимаемых культурных ценностей, которая всегда чувствуется как


[127]

иерархия более либо наименее определяемых ценностей, ранжиро­ванных в согласовании со собственной значимостью.

ЛЕВЫЙ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ &&ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ

ЛОГОЦЕНТРИЗМ

Франц. logocentrisme. Понятие в культурологической концепции Дерриды. Исходя из убеждений Дерриды, все законы мироздания и людского общества, типо отражающие только желание чело­века во КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ всем узреть некоторую «Истину», по сути сущность не что другое, как «Трансцендентальное Означаемое» — порождение «западной логоцентрической традиции», стремящейся во всем отыскать порядок и смысл, во всем найти первопричину либо про­сто навязать смысл и упорядоченность всему, на что ориентирована идея человека.

Для Дерриды, как и для Ницше, на которого КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ он нередко ссылает­ся, это рвение обнаруживает типо присущую «западному сознанию» «силу желания» и «волю к власти». А именно, вся восходящая к гуманистам традиция работы с текстами смотрится в очах Дерриды как грешная практика насильного «овладения» текстом, рассмотрения его как некоей замкнутой внутри себя ценности, вызванного ностальгией КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ по утерянным первоисточ­никам и жаждой обретения настоящего смысла. Потому он и ут­верждает, что осознать текст для гуманистов означало «овладеть» им, «присвоить» его, подчинив его смысловым стереотипам, гос­подствовавшим в их сознании.

Рассматривая человека только через призму его сознания, т. е. только как идейный парадокс культуры и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, даже более узко, как парадокс письменной культуры, как порождение Гутенберговой цивилизации, постструктуралисты готовы уподо­бить самосознание личности некой сумме текстов в той массе текстов разного характера, которая, по их воззрению, и составля­ет мир культуры. Весь мир в конечном счете воспринимается Дерридой как нескончаемый, бескрайний текст (сравните характери­стику мира КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ как «космической библиотеки» В. Лейча, либо «энциклопедии» и «словаря» У. Эко).

В этом постструктуралисты едины со структуралистами, также отстаивавшими тезис о панъязыковом нраве сознания, но осмысление этого общего постулата у более видных теоретиков постструктурализма и структурализма отличается некими очень существенными аспектами. К примеру, Деррида, споря с Бенвенистом, очень «прямолинейно», исходя из КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ убеждений Дерриды,


[128]

связывающего логические и философские категории, сформулиро­ванные еще Аристотелем в согласовании с грамматическими ка­тегориями древнегреческого языка, — а через него и всех индоев­ропейских языков, — тем критикует «неоспоримый тезис» структурной догмы, агрессивно соотносившей специфику естествен­ного языка со своеобразием государственного мышления. Хрестома­тийный пример: эскимосы КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ «видят», т. е. воспринимают мир и ос­мысливают его по другому, чем носители британского языка. Исходя из убеждений Дерриды неувязка еще труднее, чем это кажется Бенвенисту. Ибо для того, чтоб категории языка стали «категориями мысли», они должны быть «сначала» осмыслены, отрефлексированы как категории языка: «Знание того, что является категорией

— что является языком КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, теорией языка как системы, наукой о языке в целом и т.д. — было бы нереально без возникно­вения ясного представления категории вообщем, понятия, главной зада­чей которого как раз и было проблематизировать эту ординарную оп­позицию 2-ух предполагаемых сущностей, таких как язык и мысль» (Derrida:1980, с. 92). К тому же КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ количество категорий древнегреческого языка существенно превосходит те 10, кото­рые выдвигались Аристотелем в качестве логико-философских. Таким макаром, заключает Деррида, исходя только из «грамматического строя» древнегреческого языка нельзя решить вопрос, почему были выбраны конкретно эти категории, а не другие, в итоге чего нарушается структуралистский тезис о полном КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ согласовании законов грамматики, мышления и мира.

МАРГИНАЛЬНОСТЬ

Франц. maroinalisme, англ. marginalism. В буквальном смысле слова — периферийность, «пограничность» какого-нибудь (политического, нравственного, духовного, мыслительного, рели­гиозного и проч.) явления социальной жизнедеятельности челове­ка по отношению к доминирующей тенденции собственного времени либо принятой философской либо этической традиции. Одними из первых поочередных маргиналов культурной жизни КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ Европы числятся киники, которые, начиная с Антисфена, сознательно противопоставляли себя философской и этической традициям сво­ей эры с ее мыслительными и поведенческими стереотипами. В определенном смысле &&постструктурализм и &&постмодернизм могут быть охарактеризованы как проявление парадокса маргинализма — специфичного фактора конкретно «модернистско-современного» модуса мышления, быстрее даже мироощущения, творческой КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ интеллигенцииXX в. Соответствующая


[129]

для нее позиция нравственного протеста и неприятия окружаю­щего мира, позиция «всеобщей контестации», «духовного изгойничества» и стала отличительной чертой конкретно модернистского художника, в свою очередь получив специфическую трактовку в постмодернизме.

Начиная с постструктурализма, маргинальность перевоплотился в уже осознанную теоретическую рефлексию, приобретя статус «центральной идеи» — выразительницы духа собственного времени КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ. При этом следует подразумевать, что маргинализм как сознательная установка на «периферийность» по отношению к обществу в целом и его соц и этическим ценностям, т. е. и по отношению к его морали, всегда порождала пристальный энтузиазм к «пограничной нравственности».

Парадокс де Сада был поновой осмыслен в постструктуралист­ской мысли КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, получив типичное «теоретическое оправдание». Неувязка не исчерпывается имморализмом; ее сущность в том, что Томас Манн в «Волшебной горе» устами Сеттембрини обусловил как placet experiri — жажду опыта, искус любопытства и зания, нередко хоть какой ценой и в хоть какой ранее считавшейся за­претной, табуированной области.

Артистично богемный маргинализм всегда завлекал КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ внима­ние теоретиков искусства, но необыкновенную актуальность он заполучил для философов, эстетиков и литературоведов структуралистской и постструктуралистской ориентации. Тут «инаковость», «другость» и «чуждость» живописцев миру обыденному с его эс­тетическими эталонами и соц и этическими нормами стала получать экзистенциальный нрав, превратившись фактически в практически неотклонимый императив: «истинный худож­ник КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ» по самому собственному положению безизбежно оказывается в роли бунтаря-маргинала, так как всегда оспаривает принятые представления и мыслительные стереотипы собственного времени.

М. Фуко отождествил делему «подрывного эстетического сознания» художника-маргинала, основанного на «работе бессоз­нательного», с неувязкой &&безумия. Конкретно отношением к бе­зумию французский ученый поверяет смысл людского суще­ствования, уровень цивилизованности КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ человека, способность его к самопознанию и, тем, к занию и осознанию собственного мес­та в культуре, к овладению господствующими структурами языка и, соответственно, к власти. По другому говоря, отношение человека к «безумцу» вне и в себе служит для Фуко мерой человече­ской гуманности и уровнем его зрелости. И в КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ этом плане вся исто­рия населения земли смотрится у него как история безумия, так как


[130]

Фуко пробовал выявить в ней то, что исключает разум: безумие, случайность, парадокс исторической непоследовательности — все то, что свидетельствует о существовании «инаковости», «другости» в человеке. Как и все постструктуралисты, он лицезрел в художественной литературе более колоритное и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ последовательное проявление этой «инаковости», которой лишены тексты хоть какого другого нрава (философского, юридического и проч.). Естест­венно, на 1-ый план при таком подходе выходила литература, нарушающая («подрывающая») легализованные формы дискурса своим маркированным от их различием, т. е. та литературная тра­диция, которая представлена именами де Сада, Нерваля, Ницше. «Фактически КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, — пишет южноамериканский критик В. Лейч, — внима­ние Фуко всегда завлекали слабенькие и угнетаемые социальные изгои — безумец, пациент, правонарушитель, извращенец, — которые систематически подвергались исключению из общества» (Leitch:1983,c. 154).

Неувязка безумия в данном нюансе занимала далековато не толь­ко 1-го Фуко; это общее-место всего современного западного «философствования о человеке», получившего КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ особенное распростра­нение в рамках постструктурализма и постмодернизма. Практиче­ски для всех теоретиков этого направления было принципиально понятие &&Другого в человеке либо его своей по отношению к для себя «инаковости» — того не раскрытого внутри себя «другого», «присутствие» которого в человеке, в его безотчетном и дела­ет его нетождественным КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ себе. При всем этом потаенный, «бессознательный» нрав этого другого ставит его на грань либо, в большинстве случаев, за границы нормы — психологической, социальной, нравственной, и тем дает основания рассматривать его как сумасшедшего.

В любом случае при общей теоретической подозрительности по отношению к норме, официально закрепленной в обществе или муниципальными законами, или КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ неофициально устанавливае­мыми правилами нравственности, санкционируемые состоянием безумия отличия от нормы нередко воспринимаются как гарант свободы человека от жесткой детерминированности господствую­щими структурами императивных отношений. Так,Ж. Лакан утвер­ждал, что бытие человека нереально осознать без его соотнесения с безумием, как и не может быть человека без элемента безумия в КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ себе. Еще далее тему неизбежности безумия развили Ж. Делез и Ф. Гваттари с их дифирамбами в честь шизофрении и шизофреника, привилегированное положение которого типо


[131]

обеспечивает ему доступ к «фрагментарным истинам» (&&шизофренический дискурс).

Если Делез и Гваттари противопоставляли «больной цивили­зации» капиталистического общества творчество «подлинного» художника, приобретающего в собственном неприятии общества черты КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ общественного извращенца, то точно также и Фуко противопостав­ляет хоть каким императивным структурам деятельность «социально от­верженных» маргиналов: безумцев, нездоровых, преступников и, сначала, живописцев и мыслителей типа де Сада, Гельдерлина, Ницше, Арто, Батая и Русселя. С этим связана и высказан­ная им в интервью 1977 г. мечта КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ об «идеальном интеллектуале», который, являясь аутсайдером по отношению к современной ему &&эпистеме, производит ее деконструкцию, указывая на слабенькие места, недостатки принятой аргументации, призванной укрепить власть господствующих авторитетов: «Я мечтаю об интеллектуале, который ниспровергает свидетельства и универсалии, замечает и выявляет в инерции и притязаниях современности слабенькие места, провалы и натяжки ее аргументации КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ» (цит. по: Leitch:1983, с. 14).

МЕТАРАССКАЗ

Франц. METARECIT,англ. METANARRATIVE.Термин &&постмодернизма, введен французским исследователем Ж.-Ф. Лиотаром в книжке «Постмодернистский удел», 1979 (Lyotard:1979). Одно из главных понятий постмодернизма: «если все упростить до максимума, то под «постмодернизмом» понимается недоверие к метарассказам» (Lyotard:1979, с. 7). Этим термином и его производными («метарассказ», «метаповествование», «метаистория КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ», «метадискурс») Лиотар обозначает все те «объяснительные системы», которые, по его воззрению, организуют буржуазное общество и служат для него средством самооправда­ния; религию, историю, науку, психологию, искусство (по другому го­воря, хоть какое «знание»).

Переработав некие концепции М. Фуко и Ю. Хабермаса о «легитимации», т. е. оправдании и узаконивании «знания», Лио КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ­тар рассматривает всякую форму вербальной организации этого познания как особый тип дискурса-повествования. Эта литера­турно понимаемая философия имела целью придание законченно­сти «знанию», что типо и порождало повествовательно органи­зованные философские «рассказы» и «истории», задачей которых было сконструировать собственный «метадискурс» о «знании». Основны­ми организующими принципами философской КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ мысли Нового вре­мени Лиотар именует «великие истории», т. е. главные идеи че-


[132]

ловечества: гегелевскую диалектику духа, эмансипацию личности, идею прогресса, просветительское представление о знании как о средстве установления всеобщего счастья и т. д.

Для Лиотара «век постмодерна» в целом характеризуется эро­зией веры в «великие метаповествования», в «метарассказы», ле КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ­гитимирующие, объединяющие и «тотализирующие» представле­ния о современности. Сейчас, утверждает Лиотар, «мы являемся очевидцами раздробления», расщепления «великих историй» и возникновения огромного количества более обычных, маленьких, локальных «историй-рассказов»; смысл этих «крайне парадоксальных» по собственной природе повествований — не узаконить познание, а «драматизировать наше осознание кризиса» (там же, с. 95) и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ сначала кризиса детерминизма, который сохранился исключительно в виде «маленьких островков» в мире всеобщей непостоянности, когда все внимание концентрируется на «единичных фактах», «несоизмеримых величинах» и «локальных» процессах. Даже концепция конвенционализма, основанная на договоренности большинства, на общем согласии относительно чего-либо, в прин­ципе оказывается неприемлемой для эпистемы постмодерна:

«консенсус стал устаревшей и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ подозрительной ценностью» (там же, с. 100).

Доведенная до собственного логического предела, доктрина разногла­сия ради разногласия приводит к тому, что хоть какое принятое мировоззрение либо концепция рассматриваются как подстерегающая со­временного человека на каждом шагу опасность поглощения его сознания очередной «системой ценностей», системой метарассказа. В итоге господствующим признаком культуры «эры по КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ­стмодерна» объявляется эклектизм: «Эклектизм, — пишет Лио­тар, — является нулевой степенью общей культуры: по радио внемлют реггей, в кино глядят вестерн, на ленч идут в закусоч­ную Макдоналда, на обед — в ресторан с местной кухней, упот­ребляют парижские духи в Токио и носят одежку в стиле ретро КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ в Гонконге... становясь китчем, искусство содействует неразборчи­вости вкуса меценатов. Живописцы, обладатели картинных гале­рей, критика и публика стекаются туда, где «что-то происходит». Но настоящая действительность этого «что-то происходит» — это действительность средств: при отсутствии эстетических критериев оказы­вается вероятным и полезным определять ценность произведений искусства по той прибыли КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, которую они дают. Схожая реаль­ность примиряет все, даже самые противоречивые тенденции, при условии, что эти тенденции и потребности владеют покупатель­ной cnocoбностью”(Lyotard:1983, с. 334-335).


[133]

Важную, если не ведомую роль в поддержке этого познава­тельного эклектизма играют сми, по­скольку они, пропагандируя гедонистическое отношение к жизни, закрепляют состояние бездумного КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ потребительского дела к искусству. В этих критериях для «серьезного художника» типо вероятна только одна перспектива — воображаемая деконструкция «политики языковых игр», позволяющая осознать «фиктивный характер» языкового сознания. Таким макаром, тут верно про­слеживается постструктуралистское представление о языке как об инструменте для выявления собственного собственного «децентрированного характера», для выявления отсутствия КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ организующего центра в любом повествовании.

Этим, по Лиотару, и определяется специфичность искусства по­стмодерна: оно «выдвигает на фронтальный план непредставимое, неизобразимое в самом изображении... Оно не желает утешаться пре­красными формами, консенсусом вкуса. Оно отыскивает новые методы изображения, но не с целью получить от их эстетическое наслаж­дение, а чтоб с КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ еще большей остротой передать чувство того, что нельзя представить. Постмодернистский писатель либо худож­ник находится в положении философа: текст, который он пишет, произведение, которое он делает, в принципе не подчиняются заблаговременно установленным правилам,им нельзя вынести окончатель­ный приговор, применяя к ним общеизвестные аспекты оценки. Эти правила и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ категории и сущность предмет поисков, которые ведет само произведение искусства. Живописец и писатель, следователь­но, работают без правил, их цель и заключается в том, чтоб сформу­лировать правила того, что еще только должно быть изготовлено. Этим и разъясняется тот факт, что произведение и текст владеют нравом действия, также и то КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, что для собственного создателя они или всегда возникают очень поздно, или жеих воплощение в го­товое произведение, их реализация всегда начинается очень рано (что, фактически, одно и то же)» (там же, с. 240-341).

Концепция Лиотара получила обширное распространение посреди теоретиков постмодернизма, самым влиятельным посреди которых является янкиИ. Хассан; конкретно КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ под его воздействием мета-рассказ занял место бесспорного догмата постмодернистской теории последних лет. Голландский критикТ. Д'ан на базе концепции метарассказа пробует разграничить художественные течения модернизма и постмодернизма: «постмодернизм творче­ски деконструирует опору модернизма на унифицирующий потен­циал рудиментарных метаповествонаний. Потому на уровне фор­мы постмодернизм заместо однолинейного функционализма КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ модер-


[134]

низма прибегает к дискретности и эклектичности» (D'haen:1986, с. 219).

Под «однолинейным функционализмом модернизма» критик осознает рвение модернистов сделать самодостаточный, ав­тономный мир произведения искусства, искусственная и созна­тельная упорядоченность которого должна была противостоять миру действительности, воспринимаемому как королевство хаоса и краха тра­диционных ценностей: «модернизм в значимой степени обос­новывался КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ авторитетом метаповествований с целью обрести уте­шение перед лицом того, как ему казалось, разверзшегося хаоса нигилизма, который был порожден политическими, соц и экономическими обстоятельствами» (там же, с. 213).

В качестве «симптоматического примера» подобного подхода, т. е. поисков унифицирующего метаповествования Д'ан именует «Бесплодную землю» (1922)Т. С. Элиота, характеризуя ее КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ как «диагноз хаоса после первой мировой войны» и в то же время как рвение к обретению «альтернативы этому хаосу», которую находит в воззвании к авторитету религии и истории. Конкретно они кладутся создателем в базу его «мифологического метода», с по­мощью которого он пробует обрести чувство единства и цело­стности. В собственных КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ поздних произведениях и теоретических эссе Элиот, по Д'ану, обращался к более секуляризованным и полити­ческим формам авторитета, стремясь отыскать утраченную цельность восприятия мира и времени («нерасщепленную чувствитель­ность») в единстве содержания, стиля и структуры произведения искусства. Мысль искусства как защиты от жизни была канонизи­рована в теории КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ англо-американской новейшей критики, рассматри­вавшей искусство как гарант «человечности» и «гуманистических ценностей».

Ту же мифологему метаповествования Д'ан находит в попыт­ках Э. Паунда опереться на традиции мировой традиционной лите­ратуры (не только лишь западной, да и восточной), У. Фолкнера — на мифологизированную интерпретацию истории южноамериканского Юга КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, Э. Хемингуэя — на природные легенды и кодексы чести и мужества, также в общем для многих модернистов стремлении опереться на «поток сознания» как один из организующих прин­ципов произведений искусства, — стремлении, предполагающем веру в возможность целостного нрава персонажа в литературе.

В противоположность модернистам постмодернисты отторгают «все метаповествования, все системы разъяснения КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ мира», т. е. «все системы, которые человек обычно использовал для осмысления собственного положения в мире» (D'haen:1986, с. 229). Для


[135]

«фрагментарного опыта» реальностью владеют только прерыви­стость и эклектизм, а хоть какое разумное обоснование исторического, мифологического и психического плана заранее неверно и ис­кусственно, произвольно и просто лживо. Как пишет американ КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ­ский писатель Д. Бартелм в рассказе «Смотри на луну», «фрагменты — это единственная форма, которой я доверяю» (Barthelme:1968, с. 160).

Если постмодернисты и прибегают к метаповествованиям, то исключительно в форме пародии, чтоб обосновать их бессилие и бессмыс­ленность. Р. Браутиган в «Ловле форели в Америке» (1970) па­родирует хемингуэйевский миф о благотворности возврата челове­ка КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ к девственной природе, а Т. Макгвейн в «92° в тени» (1967) — хемингуэйевский кодекс чести и мужества. Точно так же Т. Пинчон в романе «V» (1963), хотя и косвенно, пародирует веру Фолкнера (имеется в виду сначала роман «Авессалом, Авессалом!») в возможность восстановления настоящего смысла истории.

Несколько иную, по сопоставлению с Лиотаром КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, трактовку понятия метарассказ дает влиятельный южноамериканский литературовед Ф. Джеймсон, применяющий для его обозначения определения «великое повествование», «доминантный код», «доминантное повествование». Он развивает идея Лиотара, утверждая, что «повествование» — не столько литературная форма либо структура, сколько «эпистемологическая категория». Подобно кантовским категориям времени и места, она мо­жет быть понята не как черта нашего КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ эмпирического восприятия, как одна из абстрактных (либо «пустых») координат, снутри кото­рых мы познаем мир, как «бессодержательная форма», налагаемая специфичностью нашего восприятия на неоформленный, «сырой поток реальности». Даже представители естественных наук, к примеру физики, «рассказывают истории» о ядерных частичках. При всем этом все, что репрезентирует себя как имеющееся КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ за пределами ка­кой-либо истории (структуры, формы, категории), может быть освоено сознанием только средством повествовательной фик­ции, вымысла.

Другими словами, мир доступен и раскрывается человеку только в виде историй, рассказов о нем. Хоть какое повествование всегда тре­бует интерпретации (как его создателем, так и реципиентом), и КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ в си­лу этого оно не только лишь представляет, да и воспроизводит, также перевоссоздает действительность в восприятии человека, т. е. «творит реальность». В собственном качестве повествования оно сразу утверждает «независимость» от этой же действительности. Повествова-


[136]

ние в таковой же степени открывает и истолковывает мир, как и прячет и искажает его КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ. В этом типо проявляется специфиче­ская функция повествования как формы «повествовательного зна­ния» — оно служит для реализации «коллективного сознания», направленного на угнетение исторически возникающих социаль­ных противоречий. Но так как эта функция, обычно, не осознается, Джеймсон именует ее «политическим бессознатель­ным».

В отличие от Лиотара южноамериканский исследователь считает, что метарассказ (либо КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ «доминантные коды») не исчезают бесслед­но, а продолжают оказывать влияние на сознание людей, существуя в рассеян­ном, дисперсном виде везде присущей, но невидимой «власти господствующей идеологии». В итоге индивидум не понимает собственной «идеологической обоснованности», что типично сначала для писателя, имеющего дело с таким «культурно опосредственным артефактом», как литературный текст КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, который в свою очередь представляет собой «социально символический акт» (Jameson:1981, с. 20). Выявить этот «доминантный код», специфи­ческий для мироощущения каждого писателя, и является целью «симптоматического анализа», который Джеймсон предложил в собственной известной книжке «Политическое безотчетное: Повест­вование как социально-символический акт» » (1981).

Также &&нарратив.

МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ДИСКУРС

Франц. discours КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ metaphisique. Выявляя во всех формах духовной деятельности человека признаки «скрытой, но вездесущей» (cachee mais omnipresente) метафизики, постструктуралисты выступают сначала как критики «метафизического дискурса». На этом основании современные западные классификаторы философских направлений относят постструктурализм к общему течению «критики языка» (la critique du langage), в каком соединяются традиции, ведущие свою родословную от Г КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ. Фреге (Л. Витгенштейн, Р. Карнап, Дж. Остин, У. В. Куайн), с одной стороны, и от Ф. Ницше и М. Хайдеггера (М. Фуко, Ж. Деррида) — с другой. Если традиционная философия в главном зани­малась неувязкой зания, т. е. отношениями меж мышлением и вещественным миром, то фактически вся западная новая философия КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ переживает типичный поворот к языку (a linguistic turn), поставив в центр внимания делему языка, и потому во­просы зания и смысла получают у их чисто языковой ха-


[137]

рактер. В итоге и критика метафизики воспринимает форму кри­тики ее дискурса либо дискурсивных практик, как у Фуко.

Так, дляФуко познание не может КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ быть нейтральным либо объек­тивным, так как всегда является продуктом императивных отноше­ний. Прямо за Фуко постструктуралисты лицезреют в современном обществе сначала борьбу за «власть интерпретации» различ­ных идейных систем. При всем этом «господствующие идеоло­гии», завладевая промышленностью культуры, другими словами, средства­ми массовой инфы, навязывают индивидумам КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ собственный язык, т. е., по представлениям постструктуралистов, отождествляющих мыш­ление с языком, навязывают сам образ мышления, отвечающий потребностям этих идеологий. Тем господствующие идео­логии типо значительно ограничивают способность индивидуу­мов обдумывать собственный актуальный опыт, свое вещественное бытие. Современная промышленность культуры, говорят постструктурали­сты, отказывая индивидуму в адекватном средстве для организации его КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ собственного актуального опыта, тем лишает его необ­ходимого языка для осознания (в определениях постструктуралистов — «интерпретации») как себя самого, так и мира вокруг нас.

Таким макаром, язык рассматривается не просто как средство зания, да и как инструмент социальной коммуникации, мани­пулирование которым господствующей идеологией касается не только лишь языка КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ наук (так именуемых научных дискурсов каждой дисциплины), но приемущественно проявляется в «деградации языка» обыденности, служа признаком извращения человече­ских отношений, симптомом «отношений господства и подавле­ния». При всем этом ведущие представители постструктурализма (такие, как Деррида и Фуко), продолжая традиции Франк­фуртской школы Kulturkritik, воспринимают критику языка как критику КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ культуры и цивилизации.

МУТОПИЯ

Англ. mutopia (от лат. mutare — поменять, и древнегреч. топоs — место). Термин, введенный американо-венгерским ученымИштваном Чичери-Ронай. Под воздействием мыслях Ж. Делеза и Ф. Гваттари о состоянии современного общества как о собственного рода обществе нескончаемых кочевников-номадов как в сфере мысли, так и в чисто физическом отношении КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ (беря во внимание фактор завышенной мобильности современного населения), также философско-религиозных концепций дзен ученый постулирует в качестве ха­рактеристики сегодняшнего общества свойство неизменной изменчивости-мутабельности (mutability) и утверждает: «Приходит Тао,


[138]

уходит Разум. Чтоб жить в этом нескончаемом потоке, Дзен просит му — "незадавания вопросов", ибо вопрос постоянно ориентирован на сохранение несохраняемого... Как КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ нам именовать нашу культуру, пытающуюся справиться с этим потоком исторической сансары? Назовем ее мутопия» (Csicsery-Ronay:1997, § 2). По воззрению уче­ного, мутопия как специфичное умонастроение современного западного сознания пришла на замену утопическому модусу мыш­ления, соответствующему для рационально-оптимистической настроен­ности, порожденной фуррорами технической цивилизации в 60-е — начале КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ 70-х годов: в эту эру «утопическое письмо стало еще более самосознательным и самовопрошающим, чем когда-либо оно было со времен Мора. Утопические темы породили ренессанс на­учной фантастики; традиция дистопии, которая властвовала в западной социальной фантастике в течение полвека, сейчас усту­пила место моральным фантазиям, подхватившим дистопическую критику и попытавшимся КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ сделать картины решительного социаль­ного прогресса, картины, которые не были ни доверчивыми, ни ци­ничными» (там же, § 23).

Со 2-ой половины 70-х годов умственный климат в США, считает Чичери-Ронай, резко поменялся: в критериях все ускоряющейся изменчивости и мобильности постмодернистской культуры пришла «идеология киборгов». Создатель этого выражения Донна Харауэй написала КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ влиятельное исследование «"Манифест для киборгов", обезьяноподобных, киборгов и дам: Новое изобретение природы» (Haraway: 1991), где она утверждает, что «дуалистические категории гуманистического морально-политического анализа стремительно становятся безвыходно устаревши­ми» (там же, с. 151). Исходя из убеждений Чичери-Ронай, «идеология киборгов», выражающая этот процесс сращивания человека в сво­ем быту с современной КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ «хайтек», оказалась более подходящей мифологией для тех поколений, которые стали очевидцами «коллапса не только лишь неверных воздушных замков идеологий запад­ной традиции, да и вообщем всякого мемуары о моральном приемуществе, которое она некогда давала своими представле­ниями о равенстве и эмпирическом суждении» (Csicsery-Ronay:1997, § 38). В итоге сформировался специфичный модус жизни, отмеченный КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ безудержной погоней за новаторствами преимущест­венно техногенной цивилизации и полной потерей нравственных ориентиров: «В течение последних 10 лет мы живем в состоя­нии экстатического прославления Мутопии, оргии инициации. Средства массовой коммуникации, естественно, склонны торжест­вовать, так как они очевидно являются теми, кто получает от этого


[139]

главную выгоду»(там же КУЛЬТУРНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, § 41). Главным следствием подобного умонастроения является, как считает ученый, желание избежать истории и связанного с ней комплекса чувств и представлени


kupli-prodazhi-v-internet-magazine-top.html
kuplya-prodazha-gradoobrazuyushego-predpriyatiya-referat.html
kupol-est-svyatost-on-zhe-duhovnij-svet-a-ego-protivopolozhnostyu-yavlyaetsya-stid-on-zhe-mrak-chernota.html